И она это знала вперед и сажала у себя на участке не картошку, не просо, не лук, не жито, которые нужны были голодным людям, как сама жизнь, потому не сажала, что их снимешь один раз - и конец, а огурцы все время идут волна за волной, был бы полив, а солнышка в Поволжье сколько хочешь! Вот и зрели на грядах живые деньги. И она увозила в, город мешки огурцов и привозила из города мешки денег. Однажды на разовую огуречную выручку она прикатила блестящий никелированный велосипед. А ведь бешеные тысячи стоил он тогда!

А я таскал и таскал под нескончаемый скрип ворот эти, будто кирпичами нагруженные ведра, рвал свои мышчонки изо дня в день, из недели в неделю без выходных. Правда, однажды дала она мне с какой-то радости своей жареных шкварок, целое блюдце (чуть я концы не отдал от этой непривычной пищи), и однажды разрешила в воскресенье на лодке сплавать на остров, отпустила нарвать и навялить сумку дикого луку нам с матерью на зиму.

А ведь все эти тысячи рублей вырастали и устремлялись в ее бездонные мешки не только из благодатной земли, но и из моего непосильного, детского труда.

Я видел, как самоотверженно, не жалея себя, работали от зари до зари колхозники: женщины, инвалиды, старики и подростки, - я видел, с каким радушием, с какой русской открытостью делились они всем, чем могли, с эвакуированными к ним горожанами. А бабка Анна не упускала свой случай, она делала деньги...

Саратов eжeвeчерне и еженощно бомбили, горел крекинг-завод. Тысячи тонн нефти встали черным непроглядным дымом выше самого солнца. Без конца летели самолеты на Сталинград. Страна, истекая кровью, боролась на своем последнем рубеже. А бабка Анна возила огурцы, огурцы, огурцы на базар, два раза в неделю. И два раза в неделю привозила мешки денег или мешки тряпья. Вот так, сынок, я в упор увидел, что такое собственник, и какое ему дело до морали, и какое ему дело до своего народа, и какое ему дело до благородства.