Дик ждал хозяина еще несколько дней. Он знал, что тот обязательно придет к нему, иначе бы он не заставил охранять одежду. Голод донимал все сильнее. Лягушек и стрекоз вблизи от одежды он выловил всех, а отойти подальше не имел права. Когда от голода становилось невмоготу, Дик закрывал глаза и принимался лизать сухие консервные банки. Почти через неделю Дика забрала отозванная из командировки хозяйка.
Супругу утонувшего институт навестил на девятый день. Собрались родственники, близкие друзья, товарищи по работе. Николая Васильевича вспомнили хорошим словом, помянули чаркой. Слезы у вдовы были выплаканы все, она плохо понимала слова соболезнования. Председатель профкома, сморкаясь в носовой платок, передала ей конверт и объяснила:
— Здесь компенсация за неиспользованный отпуск и последняя зарплата вашего супруга…
У входной двери лежал Дик. Он еще не совсем оправился и болел. Пес чувствовал, вокруг него происходит что-то плохое, и лежал тихо, о себе не напоминал. Он еще не мог привыкнуть к сытости, дремал, а ему снились пустые консервные банки и маленькие, скользкие лягушата. Сегодня он видел, как открывают много консервных банок, и запахи их снова напомнили ему реку, появилась противная тошнота, мучившая его много дней.
Иногда Дик переставал дремать и приподнимал голову. Из большой комнаты доносились незнакомые голоса, несколько раз он слышал, как всхлипывает хозяйка. Это настораживало его и заставляло быть наготове. Если его позовут, он не даст хозяйку в обиду, он заступится за нее, он…
Хозяйка не позвала. На всякий случай Дик подполз к порогу большой комнаты, настороженно прислушавшись, различил среди чужих голосов голос хозяйки.
Слова попросил начальник отдела, где прежде работал Николай Васильевич. Он встал, долго смотрел на серебристый бокал и не вытирал слез. Большой, красивый мужчина стоял и молчал. Весь его горестный вид, слезы на лице красноречивее любых слов говорили, как переживает он, потеряв товарища по работе. Знать, конечно, не знал Дик, что сейчас у большого красивого мужчины пронеслось в голове: «А хорошо, что никто не подозревает о моем дурацком разрешении на десятидневный отпуск. Ему-то теперь все равно…»