Хорошо, что не работала плита — времени на готовку тоже было бы жалко. А так у меня было оправдание питаться как попало и на скорую руку. Голодная смерть мне не грозила, а похудеть не мешало. Правда, противны были холодные напитки, особенно в очень холодные ночи, но привыкнуть можно ко всему.

Появился у меня и попутчик. Как-то на палубу сел голубь. Повертелся, заглянул под ветровой щиток над трапом и полез вовнутрь. Я не двигалась, боясь спугнуть птаху, но она оказалась не из пугливых. Потопталась на штурманском столе, отметила свое присутствие желтыми пятнами на карте, перебралась на койку. Я согнала ее в камбуз. Голубь походил по скользской столешнице, свалился в раковину и недовольный вернулся на штурманский стол. Коль скоро ему хочется заниматься навигацией, пусть сидит. Два дня он лазал по всей каюте и всюду оставлял следы. Мое присутствие ему ничуть не мешало, однако фамильярности он не допускал. Через два дня голубь вылез на палубу и стал прихорашиваться. Потом, не попрощавшись, улетел на север. Мне стало грустно. Бедняга, погибнет, наверно, в море.

Через час я увидала Тейде — самую высокую вершину Гран-Канарии. Голубь-то был не так уж глуп, видно, научился чему-то на штурманском столе. И координаты у прохвоста были поточнее моих. Довольная, что я почти уже на месте, легла в ночной дрейф вблизи маяка Морро де Колча.

Следующие два дня галсировала между Маспаломасом и Лас-Пальмасом в одном ритме: управление рулем, дрейф, снова управление. Гдыне-Радио сообщала, что вот-вот буду в Лас-Пальмасе — его уже видно. Действительно, днем я видела всю Гран-Канарию, ночью — все навигационные огни плюс десятки других. Северо-восточный пассат совместно с Канарским течением существенно уменьшали мои успехи в продвижении северным курсом. Я начала убеждаться, что попутный пассат лучше. В Лас-Пальмас я вошла 19 марта, в пятницу. Наплавалась досыта и вернулась в исходный пункт. Рейс вокруг света снова был полностью впереди.