— Убийца.

Его губы напряжены, он сглотнул и повторил громче:

— Убийца!

Быстрый взгляд в сторону центрального поста: все же придется говорить тише, а то его выведут прочь.

— Ты отнял у меня дочь.

— Финниган…

— Семь месяцев, три недели, четыре дня и три часа. Все точно подсчитано. Можешь сколько хочешь просить о помиловании. Я добьюсь, чтобы твое прошение отклонили. Точно так же как я добился разрешения стоять перед тобой вот так сейчас. Ты знаешь это, Фрай.

— Уходи.

Мужчина пытался говорить тихо, но у него не получалось, он прикрыл рот рукой, прижал палец к губам.

— Тсс! Не перебивай! Не хватало еще, чтобы меня перебивал убийца.

Он убрал палец и продолжал с прежней силой в голосе, силой, которую может вызвать только ненависть.

— Сегодня я, Фрай, по поручению губернатора прослежу, как казнят Вильямса. А в сентябре приду по твою душу. Понял? У тебя осталась одна-единственная весна, одно-единственное лето.

Мужчине в меховой куртке и мокасинах трудно было стоять на месте. Он переминался с ноги на ногу, махал руками, едва сдерживаемая ненависть рвалась наружу из его нутра, подчиняя себе суставы и мускулы. Джон стоял молча, как прежде во время процесса; поначалу он пытался было отвечать, но потом перестал, мужчина, стоявший перед ним, не нуждался в его ответах, ему не нужны были объяснения, он к ним был не готов, и никогда не будет готов.

— Уходи отсюда. Тебе нечего мне сказать.

Эдвард Финниган пошарил в кармане пиджака и достал книгу в красном переплете с позолоченным обрезом.

— Послушай-ка, Фрай.

Он полистал несколько секунд, поискал закладку и нашел ее.

— Это книга Моисеева, двадцать первая глава…

— Оставь меня в покое, Финниган…

— …двадцать третий, двадцать четвертый и двадцать пятый стихи.

Он снова покосился на пост охраны, закусил губу и сжал Библию так, что пальцы побелели.