Всегда наряду с теми, кто брал, были и те, кто, наоборот, приносил что-то для работы, оставлял на время, просто дарил. Старший сын Чарковского, Костик, смеясь, называл этот процесс «круговоротом вещей в квартире». В сущности же железно работал древний закон о руке дающего, которой, как известно, оскудеть не грозит. Правда, однажды украли-таки видеокамеру — вещь здорово нужную для работы. Именно украли, а не взяли на время;

мы даже знали, кто именно это сделал. Дня два Чарковский ходил мрачный: попран был один из главных принципов этого дома — доверие. Утром третьего, кажется, дня, рассмеявшись, он махнул рукой, сказал:

— Знаешь, Бог с ним! Я еще заработаю на камеру. Или мне ее подарят. А у него, может, это был единственный шанс в жизни заиметь такую вещь. Пусть снимает!

Инцидент был исчерпан. Я знаю, человек тот до сих пор пользуется этой камерой и живет неплохо.

Появлявшиеся в доме деньги мгновенно употреблялись «в дело». А последующие разговоры на тему их использования звучали примерно так (с вариациями):

— Игорь, а вчера, вроде, деньги где-то были…

— Вечером Илья Степанов (Сережа Семенов, Саша Гуськов — не важно, кто именно) приходил. Я прикинул: у него ребятенок маленький, жена не работает…

— Отдал?

— Да

—А — кушать?..

— Найдем, что кушать.

Как ни странно, но в этом доме действительно всегда находилось все необходимое.

Однажды поздней осенью я видела, как Чарковский, проходя мимо нищего старика, сидящего на парапете, набросил ему на плечи свою куртку и пошел дальше. По лицу было видно: мыслями он где-то далеко-далеко, просто краем глаза заметил, что человеку холодно. Это был машинальный, бездумный, естественный жест, поступок. Это было настолько для него нормально, что воспринималось как норма и всеми окружающими…