Дора Ильинична приносит семейный альбом, и я рассматриваю старые выцветшие фотографии. На одной из них, явно позируя, профессор запечатлен в боксерской стойке. Мышцы напряжены и очерчены рельефно, как в анатомическом атласе.
— Да, говорю я, — а вы были ничего… Культуристы могли бы позавидовать…
— Причем здесь культуристы, — возражает профессор. — Просто я, сколько себя помню, занимался с тяжестями по системе дяди Вани Лебедева. Я и до сих пор занимаюсь.
СЕКРЕТ ВТОРОЙ, раскрывая который, профессор ловко поднимает пудовые гири
— Но, наверное, не с двухпудовой гирей, — пытаюсь я выразить сомнение, — как десять лет назад?..
— Почему же? И с двухпудовой тоже…
В который уже раз наблюдаю я, как в глазах Никитина загораются озорные искорки.
— Попробуйте, — предлагает он и сгибает в локте руку.
Под тонким рукавом рубашки неожиданно для столь хрупкого внешне человека, вздуваясь, выпукло округляется бицепс — упругий клубок мышц.
— Пройдемте-ка в мой зал…
Профессор доволен произведенным эффектом. Широким картинным жестом он приглашает меня на балкон.
Чего здесь только нет! Подбоченился в уголке коренастый двухпудовик. Изящные пудовички, словно близнецы-братья, пристроились рядышком. Поодаль аккуратно разложены разного веса «бульдоги» — литые гантели. Самые крупные — 9-килограммовые. Тут же пружинные «сандовы». У стены — металлическая палка. Около нее — некогда модный обруч для «хула-хупа»…
— Профессор, — говорю я, стараясь выглядеть как можно авторитетнее, — вообще-то в вашем возрасте все это, вероятно, не так уж и полезно.