Кун-чжао прильнула к нему с величайшею нежностью. Ее страстные слова, сулившие новые, еще более сладостные ласки, вскружили Да-цину голову, и он промолвил нерешительно:

– Вы сыграли надо мною злую шутку, пусть даже и. из добрых побуждений. Как я теперь покажусь па глаза людям?

– Волосы быстро отрастут, ждать придется недолго.

Да-цину пришлось уступить. Он переоделся монахиней и продолжал жить в обители, день и ночь предаваясь любовным утехам. Кун-чжао и Цзин-чжэнь не давали ему ни отдыха, ни поблажки, а вскоре к пим присоединились и две юные послушницы Кун-чжао.

Порой Кун-чжао с юношей была,Порой Цзин-чжэнь его к себе звала.Порой, дневные завершив дела,Они все вместе шли из-за стола.Вонзились в ствол два острых топора,Но дерево стоит, как и вчера.A воину – пусть он в бою неплох –Легко ли биться против четырех?!Почти погасла лампа, но на мигПоследний яркий пламень в ней возник.Уже почти что пуст часов сосуд,Но капли редкие еще текут.Как будто им дано восстановитьЧасов и дней разорванную нить…Будь из железа наш любитель жен –Ведь и тогда расплавился бы он.Неутомим, он долго все сносилИ наконец совсем лишился сил.

Да-цин начал хиреть, но никто даже замечать не хотел его недуга. В первое время, когда Хэ Да-цин пытался отказываться от любовных забав, монахиням казалось, будто он просто-напросто увиливает от главной своей обязанности. Вскоре, однако ж, он до того ослабел, что подолгу не мог подняться с постели и тут они не на шутку встревожились. Сперва они хотели отправить его домой, но волосы у Да-цина еще не отросли, а монахини боялись, как бы родня гулящего, узнав правду, не обратилась в суд. Тогда им несдобровать, да и самой обители, пожалуй, грозит бесславный конец.



13 из 38