— Понятно дело, — сам себе подтвердил Макарыч, старейший и всеми знаемый из селян по обе стороны небольшой речушки Мени, что петляет между полудюжиной старорусских сел. А по деревенским подворьям уже шла молва: «Киричанские побили репнинских!» Несли молву сами «охотники» — закликалы кулачных сходок.

— А где Гришаня? А ну-т-ка иди сюды, вяхирь мой сизокрылый. Ты никак утечь решил?

— Да ты что, батя, разве же я противу закона?

— Иди-иди, казнь будя.

Огромный репнинский мужик, нескладно ворочая ногами, вышел на середину. Все прочие репнинские нарочито расступились, чтоб чужакам все виделось получше.

— Эх, будя ща! — взбодрился кто-то из победителей.

— Цыть, самому не перепадало?!

— Ну, надежа-боец, начинай!

Надежа — самый крутой боец, командующий в этот раз стенкой у репнинских, и был отцом мужика, нарушившего правила боя. Наказание следовало неминуемо. А тут еще их сродство, сильно теперь уязвлявшее старшего.

— Батя, ну ты того, не очень…— начал было нарушитель.

Отец его, крепкий и ладный в движениях подлеток (в простонародье человек зрелых лет, но еще не старик), притушив злобу в глазах, коротко, но сильно саданул провинившегося сперва в бок, а потом по зубам. Молодой, возмутившийся было такому напору, тут же получил еще один удар, сбивший его с ног. Киричанские, наблюдавшие все издали, теперь уже поумерили свою потребу отсудействовать провинившегося по всем правилам старины:

— Ну ладно, поправдились, и будет…

— Вот, сынок, Григорий Микитич, — говорил над распластавшимся по траве надежа-боец, — вишь, какого ты сраму допустил? Смогёшь теперь людям в глаза-то смотреть, али как?

— Ладно, бывает, — вступился кто-то из своих, — самого-то, поди, тоже поучали. Микита Данилыч, плотник — золотые руки, отступился. Давеча, еще только петухи пропели, пришли к нему дядья репнинские:

— Давай, Данилыч, ставь стенку, наломаем мы бока киричанским.