Однако прежде всего — что делать сейчас? Продолжать откапывать всю находку, пренебрегши ее ветхостью, или, как это ни обидно, вырезать кусок земли, в котором она покоится, упаковать этот монолит в бинты и дать возможность уже кому-то другому — в Москве, в лабораторных условиях — довести дело до конца?

Руки горят: копать, копать! Разве можно останавливаться на полпути?!

И все-таки — нет, он не станет копать сейчас дальше.

Или попробовать? Только чуть-чуть, легонечко?

Нет, надо сейчас же позвать Толстова.

А Толстов, будто по наитию, чувствует, где что новое открылось. Он уже тут, в аксеновском раскопе. Увидел — и от восторга даже усы зашевелились.

— Сергей Павлович, копать или вырезать монолит? — с последней надеждой спрашивает Юрий. — Вот там, по-моему, видна бумага, а на ней — какие-то письмена.

— Письмена? — В руках Толстова лупа, он уже щурит глаз, распластавшись на железном листе у находки. — Вряд ли… Но тем не менее пакуйте. Пакуйте, Юра, я вам говорю, — упаси нас, господи, от искушений во пустыне!

Он утешает студента шуткой — он ли его не понимает! Вечером в своей палатке он сам не устоит перед соблазном: еще здесь, в ходе раскопок, расшифровать хотя бы часть найденных текстов. Неужели действительно все откладывать до Москвы и лаборатории! Он ни на момент не расстается с блокнотом, где у него воспроизведены все до единого обнаруженные экспедицией тексты.

Другие раскопы задают другие хлопоты, другие загадки.

Вот как-то за глухой капитальной стеной, отделявшей меньшую часть дворца от торжественных залов, наткнулись на сравнительно небольшое помещение, а в нем — на непонятно для какой надобности вмазанные в пол громадные керамические сосуды — хумы, в каждом из которых мог бы спрятаться взрослый человек.

Сперва решили: баня. Не известная еще никому, чрезвычайно оригинальная по устройству древнехорезмийская баня.