- Оседлал?

- Ага. Битый час не слезаю. В морг, в больницы... даже в вытрезвитель. Нигде нет твоей Сосновской.

У Ванжи защемило в груди, запекло, как будто внезапно глотнул горячего. Что в морге нет, это хорошо, а вот в больнице... Лучше бы Нина оказалась в больнице.

- Больше звонить вроде некуда, - невозмутимо гудел Гринько. - Ба! А про госпиталь я все-таки забыл!

- Звони, - сказал Ванжа, - а я немного подремлю. Мне, знаешь, по пять минут на каждый глаз, а потом хоть краковяк.

- Баю-бай, - сказал Гринько и вздохнул. - Между прочим, к Лариону какая-то тужурка на четыре пуговицы пришла. С заявлением о Сосновской.

Ванжа подскочил.

- Какого же дьявола?.. С этого бы и начинал!

- Тебя жалея, - хмыкнул Гринько. - Усы вон уже обвисли. А глаза? Были сливы, а стал терн. Что девушки скажут?

Ванжа его уже не слушал. Он шел гулким коридором, сдерживая себя, чтоб не побежать, только перед дверью с табличкой "Зам. начальника ОУР" сбавил ход, помня, что не любит Очеретный, когда к нему врываются как на пожар.

У Очеретного и в самом деле сидел незнакомый человек. Лысая голова на короткой морщинистой шее, пепельно-серого цвета тужурка, из кармана торчит небрежно свернутая газета.

Лысый медленно обернулся, на свету сверкнули стеклышки пенсне.

- Тут вот Виталий Гаврилович Квач пожелал сделать заявление. Займитесь им, потом зайдите ко мне.

Очеретный вежливо, словно почетных гостей, провел их к двери.

- В первый раз вижу вас, лейтенант, небритым, - вполголоса сказал он. И надеюсь - в последний.

- Я же с ночи!..

- Никаких причин не признаю. Идите.

Ванже обидой перехватило дыхание. На один лишь миг, ибо сразу же подумал, что обижаться на Очеретного не стоит. В уголовный розыск пришел посетитель, и откуда ему знать, что сотрудник не успел побриться потому, что закрутился после ночного дежурства? В конце концов, и тут, в "теремке", в ящике письменного стола лежит исправная "Нева", мог бы выбрить щеки, пока точил с Гринько лясы.