Они постояли над прудом. От заходящего солнца по воде протянулась блестящая дорожка. Шелестели ивы.

— А что может случиться? Ты что-то скрываешь от меня?

Нина посмотрела на него почти испуганно.

— С чего ты взял? Это я так, просто так… Пойдем домой. «Да над волнами, да над синими, да над скалами, между тучами, вьются чайки сизокрылые да над ивами, ох, плакучими…» Ты запиши их там, Яро.

— Зачем?

— А я послушаю и поплачу.

— Вот тебе и на! Тогда не запишу.

— Не все слезы с горя. Отец служил на флоте и вот с тех пор не мог спокойно слушать голоса чаек. Поведет меня, бывало, на днепровские кручи и слушает, слушает… Нет, говорит, у морской чайки сердце богаче.

Они уже подошли к дому Нины.

— А вон и твой воздыхатель, — сказал Ярош. — Тут как тут. Видимо, не зря уговариваешь меня ехать.

По улице прохаживался рыжеусый лейтенант милиции. В руке ветка персидской сирени.

— Что вы тут делаете, уважаемый товарищ э-э… страж общественного порядка? Вышли подышать вечерним воздухом в квадрате Н-26? Не угадал? Этот квадрат, этот участок тротуара значится у вас под другим шифром?

— Яро! — воскликнула Нина.

— Впрочем, я, конечно, ошибся. Вы проводите ответственную операцию под кодовым названием «Сирень». Желаю успеха!.. Честь имею!

Ярослав церемонно раскланялся и пошел не оглядываясь.

Эта ночь и следующий день, последний перед отпуском, тянулись невероятно долго. А тут еще Савчук, главный редактор, снял передачу «Природа и мы», даже не дослушав ее до конца. Полистал календарь на столе, качнул костлявым плечом:

— Чудеса! Праздник вон когда отшумел, а соловьи до сих пор хрипят, сорвали, видно, голоса.

Главный смотрел на Яроша поверх очков, в глазах ни тени улыбки, сама невинность. Ох уж эти Савчуковы штучки! Лучше бы выругал. Возражать, однако, было нечего. Соловьи и в самом деле не отличались чистотой голосов. Ярослав давно собирался обновить записи, да все руки не доходили.