— Урманыч… — уже в дверях позвал он в последний раз и вышел. Он не думал о дороге. Чутье опытного геолога удерживало его в правильном направлении.

Часа через полтора он почувствовал, что промок до пояса. Значит, он перешел вброд ручей, сам того не заметив. Сейчас будет второй ручей, и часа через два он выйдет к излучине реки.

Второй ручей был поглубже первого, и стоило подумать о себе. А он подумал о ружье. Подняв его высоко над головой, Милютин полез в воду. Пройдя шага три, он оступился и вымок по плечи. Поток был чист и хорошо просматривалось дно. Оно было крепким и ровным. Милютин оступился еще раз и остановился. Словно горький запах горящей тайги, до него долетел собачий лай. Издалека, со стороны первого ручья. Милютин вернулся и выбрался из ручья на берег. Лай пропал. Со старенькой милютинской штормовки капала вода. Где-то хрустнула ветка.

СТЕПАН ЩИПАЧЕВ

ЧЕРНОЕ ДУЛО

У забора, забрызганного грязью, Где тополя на ветру звенят, Застрелили суку бродячую, И в мешок побросали щенят. Она металась, металась, От забора бежать пыталась, И снова — под самое дуло — к щенкам, К теплым слепым ползункам. Она не показывала оскала. До этого ль! Жарко дышалось ей. Черное дуло искало Белое пятнышко между ушей. Не знаю, плачут собаки или не плачут. Но можно ли, волю давая курку, Не увидеть в глазах собачьих Почти человечью тоску?