Когда собаки спустились в лощину и скрылись из глаз, а на том месте, где только что была упряжка, снаряд взметнул столб грязи, Ткачук глухо простонал: «О-ох!» — и потерял сознание. Он уже не чувствовал, как санитар подполз к нему, взвалил на спину и потащил в убежище-воронку. Там он остановил кровотечение и перевязал рану.

Ткачук будто сквозь сон слышал слова:

— Ну что ты, браток?… Очнись. Собачки твои молодцы. Наверно, проскочили. Очнись.

… В тот же день в наш лазарет привезли раненых Разливая и Бобика. Мы удалили у них осколки, и я поехал в медсанбат проведать Ткачука. Ему уже сделали операцию, и он лежал на носилках в палатке, где находились другие раненые, подготовленные к эвакуации в тыл. Ткачук был бледен, на лице у него обозначилась густая серая щетина, на лбу выступил капельками пот и слиплась седая прядка волос. Он показался мне постаревшим и очень усталым. Ранение было тяжелое, с открытым переломом бедра.

Я успокаивал его:

— Ничего, Иван Тимофеевич, выздоровеешь. И помощники будут живы — раны у них не тяжелые.

— Я все перенесу… эвакуируют меня… Я не хотел бы из своей дивизии… Разливая поберегите. Пригодится…

— Иван Тимофеевич, вам нельзя много говорить. Берегите силы.

— Я не буду… Капитан живой?

— Живой. Спасли. Вас спрашивал. Поблагодарить хотел.

Бледное лицо Ткачука озарилось улыбкой.

— И еще, — попросил он. — Грише Демину поклон передайте. Золотые руки. На моего Сережу похож…

НЕОБЫЧНЫЙ ПОЧТАЛЬОН

Первая рота форсировала реку и закрепилась на правом берегу. Противник пытался ее выбить, но безуспешно. Люди насмерть стояли на завоеванных рубежах. Но приходилось им очень трудно. Стояла осень — грязная, дождливая. Земля раскисла, на солдатах сухой нитки не было. Из-за мощного огня противника телефонная связь то и дело нарушалась. Выручали радиостанция и служебная собака. Но писем и газет в роте несколько дней не получали. А без них на фронте тяжело.