Посередине сарайчика на полу кольцом лежали кирпичи. Наклонившись, я разглядел, что это кострище. - Альберт Филимонович, давайте разведем костер, - предложил я, - а то у меня скоро все зубы в порошок сотрутся от мелкой дрожи... - Нельзя, Миша, придется потерпеть. Совсем немного - уже почти шесть. - Но почему нельзя? - Мы должны соблюдать конспирацию и тщательно маскироваться. Рыбе не следует раньше времени знать, что мы здесь. - Причем тут рыба, она же в воде? А мы - в сарае... - Это - не сарай, это - прибежище... - Что??? - Прибежище рыболовов и стрелков. И тут мне стало по-настоящему жутко. Я неожиданно осознал, что учитель свихнулся, и я, ни о чем не подозревая, стал первой - а первой ли? - жертвой его странной мании... Я рванулся было к двери, но получил подсечку с ударом между лопаток, от которого все поплыло у меня перед глазами, и рухнул лицом прямо в мокрую пахнувшую мочой золу. - Почему она мокрая? - спросил я. - Крыша прохудилась, нужно смотрителю сказать, - ответил Альберт Филимонович, помогая мне подняться. - Какому смотрителю? Они что, писяют в костер, чтобы огонь погасить, когда уходят? - У всякого прибежища всегда имеется смотритель... А писяет в костер только тот, кто боится подойти к озеру и зачерпнуть воды. - А кто боится подойти к озеру и зачерпнуть воды? - Стрелок. Он всегда смотрит в небо, он не понимает, что рыба лучше... - Лучше чего?

Альберт Филимонович не ответил, шурша чем-то у меня за спиной. Я повернулся и увидел, что он распаковал свой военный гермомешок и достает из него сухую одежду и обувь. - А мне? - спросил я, когда он переоделся. - Кто же мог знать, что ты будешь таким мокрым? - пробормотал он. - Жмот паскудный, - подумал я, впервые в жизни по-настоящему на него обозлившись. - А вот и нет, - сказал он, - просто все в этом мире имеет свой сакральный смысл.

Я промолчал, но от прилива гнева мне стало неожиданно жарко. Из головы вниз прошла горячая волна раздражения.