Упругая волна ударила справа, и тут же раздались крики, плеск беспорядочно барахтающихся в воде рук и ног.

Мы охотились у кораллового рифа напротив пляжа Хибакоа, метрах в трехстах от устья реки. В лодке находился наш товарищ. Он, хотя мы его очень просили следить за нашими поплавками и держать лодку постоянно рядом, все же захватил с собой снасти и теперь увлекся рыбалкой. В другое время он бы, скорее всего, правильно и быстро среагировал на крики друзей. Но сейчас, когда у него самого на крючок попалась крупная добыча, ему подумалось, что друзья разыгрывают его, и поэтому, вместо того чтобы налечь на весла, он тщательно пытался выудить рыбу, забившуюся под коралловые ветви рифа.

— Акула! Акула! Скорее сюда! Сюда-а-а! — между тем истошно кричали мои товарищи.

Я отцепил от рукоятки ружья линь кукана,

— Остановитесь! Стойте!

Очевидно, у ребят сработал инстинкт самосохранения. Они поняли, что лодка далеко и не идет на помощь, а в спокойном, властном приказании старшего, более опытного охотника было что-то рациональное.

— Не спускайте с нее глаз! Смотрите на нее!

Теперь хищная рыба, еще находившаяся между нами, следила за мной. А я, выхватив нож, продолжал приближаться к друзьям, двигаясь прямо на рыбу. Наконечник-гарпун был уже снят со стрелы ружья, заряженного на обе пары боевых резин и готового в любой миг нанести удар непрошеной гостье.

По тому, как подергивалась ее голова, а по телу волнами проходила нервная дрожь, было ясно, что хищница возбуждена до предела. Моя близость для нее еще не была опасной, но акула сильно ударила хвостом и молниеносно переместилась в сторону, тут же вновь повернувшись мордой ко мне и застыв на месте. Похоже было, что она сердилась на себя. Раздражало ее то, что она испугалась крика и лишилась лакомого пиршества.

Между тем я уже подплыл к друзьям. Им было заметно холодно в тридцатиградусной воде.

Убедившись, что акула пребывала в некотором раздумье, я поднял голову над поверхностью моря и, придавая голосу обычный, спокойный тон, посоветовал: