Так или иначе, Канаан не мог чувствовать себя непринужденно в обществе брата и жены брата – и не только потому, что ему не удалось спасти маленькую Сару, но и потому, что он так и не смог отыскать ее убийцу – и отомстить ему, предав в руки правосудия или совершив самосуд.

В итоге он с ними почти не виделся и, ведя жизнь изгоя, чувствовал себя столь же одиноким, как любой или любая из его подопечных с голливудской панели.

Неким подобием дружбы можно было назвать разве что его взаимоотношения с ночными птицами, скитальцами и бродягами, усталыми по достижении определенного возраста проститутками, мелкими воришками и прочими отбросами общества, захаживающими в кофейню к «Милорду». А подлинными друзьями были для него Свистун, Боско и официантка Ширли Хайтауэр, снующая туда-сюда в шлепанцах, как у больничной сиделки, и обходящаяся с клиентами так, словно те и впрямь были больными из реабилитационной палаты.

Приходя домой, он занимался хозяйственными делами, сводя их к необходимому минимуму, смотрел на черно-белом экране телевизора ночные фильмы или послеобеденные мыльные оперы, подремывал, облачившись в зеленый домашний халат, читал Тору и Талмуд, равно как и прочие сочинения, связанные с потребностью разгадать природу безжалостной любви, испытываемой Богом к смертным.

Единственное дополнительное развлечение, которое он позволял себе, если это, конечно, можно было назвать развлечением, – заключалось вот в чем: используя старинные письменные принадлежности и настоящий пергамент, он каллиграфическим почерком переписывал изречения из Талмуда. Пользовался он при этом разноцветными чернилами, которые сам же и изготовлял.

Никто даже из самых близких родственников не знал о его увлечении чистописанием и о достигнутом им на этом поприще мастерстве.

Одним из самых первых изречений, которые он переписал цветными чернилами, были слова Симеона бен Гамали, гласившие следующее: