– Вот просто так взяла и настояла?

– Она сейчас как раз в этом возрасте.

– Что еще за возраст такой? – удивился Мессина.

Форстмен оторвал взгляд водянистых глаз от своих карт и уставился на Мессину.

– Да сами знаете. В этом возрасте хочется проявить милосердие по отношению к окружающим, потому что прекрасно понимаешь, что скоро милосердие понадобится и тебе.

– Это можно понять, – заметил Риальто. – Я открываюсь.

– Ну, и вы выслушали его исповедь? – спросил Мессина. – Я весь внимание.

– Я что, похож на священника?

Форстмен принялся раскладывать по столбикам фишки.

– А ведь вы, евреи, не ходите на исповедь и не получаете отпущения грехов. Как же вы устраиваетесь? – раскладывая собственные фишки, спросил Кип.

– Мы испытываем сожаление.

– Да уж, пари держу, этому парню есть из-за чего испытывать сожаление, – заметил Киси.

– Да и кто не испытывает сожаления, если взглянуть на дело честно и здраво, – рассудительно сказал Форстмен.

Форстмен произнес это каким-то особым тоном, из-за чего Риальто остро посмотрел на него единственным глазом и обнаружил, что тот, в свою очередь, на него смотрит, словно имея что-то в виду или про запас.

Они разыграли довольно скучный кон, после чего Риальто сказал:

– Мне сейчас не сдавайте. Пойду отолью.

– Да и мне не помешало бы, – произнес Форстмен.

– Значит, мы вас подождем.

Мессина откинулся в кресле, давая полюбоваться собой обоим поднявшимся из-за стола мужчинам. Вот я каков, неизменно чуток к подводным течениям и к словам, которые остаются непроизнесенными.

В уборной, у белых фарфоровых писсуаров, Риальто спросил:

– У тебя какое-то дело ко мне, Эб?