В соответствии с его предложением я начал искать какое-нибудь подходящее занятие, не связанное с канцелярской работой, но смог найти лишь одно — место коммивояжёра.

Итак, я стал коммивояжёром. Я сделал одну или две неудачные попытки, но, к счастью, вскоре нашёл предпринимателя, который понял меня и симпатизировал мне. Он позволил мне продолжать учёбу по философии, психологии и политическим наукам (которые интересовали меня более всего) до некоторой степени в ущерб основной деятельности.

Ежегодно я показывался врачу, и он год за годом давал мне понять, что моё зрение становится всё хуже и хуже, до тех пор, пока в возрасте двадцати шести лет я не получил самые сильные очки, какие мне можно было носить: 20 диоптрий. В то же время он вполне определённо сказал мне, что больше ничего не сможет сделать для меня, что мне нужно отказаться полностью от чтения — моей самой большой радости — и что я должен быть очень осторожным, чтобы сетчатка глаза не отслоилась вследствие внезапного напряжения.

Утешительный приговор, не правда ли? Однако я продолжал делать то, что и делал. Я колесил по всей стране, останавливался в лучших отелях и добивался определённых успехов в своей деятельности, но мысль о том, что остаток жизни придётся провести без книг и в опасности полной слепоты, повергала меня в уныние.

Я также продолжал ежегодно посещать врача и «утешаться» его заключениями о своём состоянии, пока в возрасте двадцати восьми лет не почувствовал, что мои глаза больше не выдерживают. Моё зрение стремительно ухудшилось: было трудно что-либо читать или писать, несмотря на то, что я носил сильнейшие очки.

У меня начинала болеть голова при малейшей попытке взглянуть на что-либо вблизи, и я понял, что что-то нужно делать, но что? Врач не мог мне помочь, он уже говорил мне это.