Вера Ивановна задумалась, затем сказала:

— Писем мы получаем действительно очень много. Наш отдел буквально задыхается. Есть письма — крик о помощи, SOS, требующие немедленного оперативного вмешательства в судьбу человека; есть письма «рационализаторские», продиктованные заботой о государственных и общественных интересах; много писем разоблачительных: о расточительстве и хищениях, произволе, нарушении советских законов… Наконец, есть ненавистные мне письма: кляузников, сутяжников и графоманов. К счастью, таких писем в нашей почте не так уж много. Больше писем от суровых, неуемных ратоборцев за какое-либо серьезное государственное дело. Они пишут в защиту народных промыслов, искусств, исторических памятников, природы. -

— Вера Ивановна! — взмолился я. — Вы еще больше меня раззадорили!

— Ну что же, начинайте работать у нас на общественных началах! Перед вами пройдут десятки и сотни человеческих документов. И людям поможете, и, может быть, для своей повести найдете что-нибудь интересное. Да и мы все , будем вам очень благодарны — товарищам в отделе трудно, они завалены работой. Думаю, что главный редактор охотно примет ваше предложение.

На следующий день, в десять утра, я уже сидел за столом в одной из комнат отдела писем. В отделе работали опытные, знающие люди, в их числе — юристы, бывшие следователи, судьи, партийные работники. Они радушно меня встретили, проинструктировали. Передо мной лежала большая груда корреспонденции. К каждому письму были приколоты конверт и регистрационная карточка. Я с интересом читал одно письмо за другим, делал пометки в блокноте. Все эти письма были осколками живой, трепещущей жизни.

Углубившись в письмо группы комсомольцев, разоблачающих хищников, очковтирателей и зажимщиков критики в одном из строительных трестов, я не заметил, как в комнату вошла Вера Ивановна и присела в кресло возле моего стола.