В сумрачном пространстве хора, отделенном от главного нефа алтарем для мирян и освещенном только негасимой лампадой да свечами главного алтаря, смутными тенями, словно ряд одинаковых изваяний, проступали неподвижные фигуры монахов на скамьях; все различия поглотила тьма, и нельзя было разглядеть, кто стар, а кто молод, кто хорош собой, а кто нет, кто толст, а кто худ. Высокие своды, каменные колонны и стены возвращали голос брата Ансельма таинственно преображенным, он витал над головами молящихся бесплотной силой. За пределами освещенного круга, куда не достигали ни свет, ни тени, стоял непроглядный мрак, ночь царила в церкви и за ее стенами. Благая ночь — короткая и немая.
Однако не совсем немая! Трепет, едва различимый в воздухе, превратился в слабый немолчный ропот. В сумраке хора шевельнулся сидевший с краю аббат Радульфус. Слева коротко прошуршала ряса приора Роберта, как бы выражая не столько смятение, сколько укоризну. Легкая рябь беспокойства пробежала по рядам собравшихся братьев и улеглась.
Звук все приближался. Еще прежде чем он усилился до того, чтобы его уже нельзя было не заметить, в нем несомненно можно было различить угрозу и злость, яростное возбуждение охотничьего азарта. По звуку можно было догадаться, что настал тот миг, когда ловцы уже загнали обессиленную жертву, а стрелки замкнули круг, готовые ее прикончить. Несмотря на отдаленность происходящего, можно было понять, что жизнь какого-то живого существа находится в опасности.
Затем звук стал нарастать все быстрее, так что его уже трудно было не замечать, и тщетно пытался регент усилением громкости и убыстрением темпа овладеть вниманием своих подопечных: среди молодых монахов и послушников поднялся возбужденный шорох, и кое-где послышались тревожные перешептывания.