С т а м е с к и н. Кажется, юрист. Я его раза два встречал в университете.

О н у ф р и й. Бывает на лекциях, не то что ты, Сережа.

Д и н а. Ну да, этот самый. Давно когда-то, еще студентом, он был сослан в Сибирь, там женился, но жена и ребенок отчего-то у него умерли, и вот… ну, да он сам расскажет, он так трогательно об этом говорит. Очень милый! И я хотела, чтобы вы до собрания сами познакомились с ним, во всяком случае это интересно…

Л и л я. Еще бы не интересно! Ведь это совсем как Фауст: был стариком, вдруг сделался молодой, студент, на лекции ходит.

П е т р о в с к и й. Ну, не совсем молодой… Неужели ему сорок семь лет?

Д и н а. Сорок семь или сорок восемь, наверное не знаю. Он очень сохранился, лицо моложавое, почти без морщин и такое… чистое; и хорошая фигура. (Улыбаясь.) Он умеет и одеться.

Т е н о р. И нарочно покороче стрижет волосы – a я бы на его месте такую белую гриву запустил. Ха-ха!

Л и л я. Ну, пустяки, только бы не лысый. Ужасно боюсь лысых…

К о з л о в. Да о чем вы, господа? Лысый не лысый, тут речь о деле идет, а они… Как твое мнение, Костик – выскажись, как наш председатель, ты и устав блюдешь.

К о с т и к. Нельзя принять. Какая бы там у него душа и шевелюра не была, а раз он не стародубовец – в землячество принять нельзя. Пусть идет в свое.

Д и н а. У него своего землячества нет: та гимназия, где он когда-то учился, не то совсем закрыта, не то перенесена в другой город.

О н у ф р и й. Вот Мафусаил!

С т а м е с к и н. Я стою за прием. (К Онучиной.) Вы также?

О н у ч и н а. Я также. Конечно, принять!

К о з л о в. (вызывающе). Это на каком же основании, Стамескин? Вообще я замечаю, что вы и ваши товарищи совсем не намерены считаться с уставом. Вы проваливаете ссуды, требуете, чтобы деньги шли на посторонние землячеству цели…

О н у ч и н а. Мы не считаем их посторонними.