С т а м е с к и н. Он мне не нравится.

Д и н а. (волнуясь). Ах, нет, он удивительный человек! Вы слыхали, что он отказался петь? – и он всегда так. Он ведет жизнь аскета, у него железный характер… Вы смеетесь?

С т а м е с к и н (смеется слегка в нос). В огне железо быстро деформируется, Дина: при шестистах градусах железные балки уже сгибаются, и все падает. Он карьерист.

Д и н а. Ну что вы! Вы его совсем не знаете!

С т а м е с к и н. Увидите.

Д и н а. Это неправда. Вы знаете, Стамескин, он из воспитательного дома, у него нет ни родных, ни друзей, и он сам добыл для себя все. Если бы вы знали его жизнь! Это не жизнь, а целая история лишений, подвижничества, страданий… Правда, он иногда кажется странным… Идут – потом…

О н у ч и н а (подходя). Там невозможно сидеть! Этот ваш Онуфрий Николаевич говорит невозможные пошлости, и вместо того, чтобы попросить его замолчать – они смеются.

Студенты один за другим выходят из столовой.

Т е н о р. (кричит). Дина, спасибо! Насытились.

Л и л я. Ах, Диночка, Тенор один всю ветчину съел.

Д и н а. (бледно улыбаясь). Ну и на здоровье.

Л и л я. Я никогда не видала, чтобы так ели, он глотает мясо, как людоед.

К о с т и к. Но почему же людоед?

К о з л о в. Он не для себя ест, а для голоса. Тенору нужно питание.

П е т р о в с к и й. Ей-Богу, братцы! Я раз полез к Тенору под подушку, а у него там колбаса припрятана. Ей-Богу! А мне, подлец, хоть бы кусочек дал.

Т е н о р. Как он врет! А зачем тебе жизнь, Петруша? Лучше умри от голода, и я спою над тобой ве-ли-ко-леп-ную вечную память. (Тихо напевает и смеется.)

О н у ф р и й (тащит бутылку). Уединимся у этого келькшоза. У тебя холодный ум, Сережа, и ты это заметь, так принято в обществе: уходя из-за стола, каждый гость тащит с собою бутылку. При английском дворе все так поступают.