МАРФА СЕМЕНОВНА. Да, да… уж, конечно, недаром… И, должно быть, он человек аккуратный, не бедный… Из окна видно, что у него так все хорошо убрано.

ЛЮБУШКА. Как же, маменька! Пунцовые полумериносовые занавесы повешены.

МАРФА СЕМЕНОВНА. А зачем же это, Любушка, у него портреты выставлены на окне?

ЛЮБУШКА. Ах, маменька, ведь я говорила вам, что он живописец… Он рисует какие угодно портреты… Да, сверх того, еще учит рисовать во многих пансионах.

МАРФА СЕМЕНОВНА. Так он и учитель?

ЛЮБУШКА. Как же, маменька, учитель! И превосходный учитель… Представьте себе: третьего дня, как я была у Сонечки Олонкиной, он тоже является туда. Мы проговорили целый вечер… И вдруг он мне говорит: знаете ли, говорит, Любовь Ивановна, ведь я нарисовал на память ваш портрет… Я и пристала к нему: покажите, покажите. Нет, говорит, он еще не совсем отделан, да я иначе и не покажу его вам, как в вашем доме! Я и сказала ему: ну, познакомьтесь с папенькой… Он и дал слово, как только кончит портрет, так тотчас же явится к папеньке.

МАРФА СЕМЕНОВНА. Ах, Любушка, а что скажет Иван Андреевич! Ведь отец твой такой взбалмошный, что и отродясь не видывала… Как заберет что в голову, так обухом не вышибешь… Иной час все у него хорошо, а иной, как невпопад, так просто беда.

ЛЮБУШКА. Ну уж он сказал, что будет, то будет!.. Да и помилуйте, маменька, как не принять в дом такого человека… Я чувствую, что только с ним могу быть счастлива… Уж этакой жених не чета Алексею Петровичу Фурсикову, за которого совсем было выдал меня папенька.

МАРФА СЕМЕНОВНА. Ну да и слава богу, что эта свадьба расстроилась… Алексей Петрович мне нисколько не нравился… Ведь это только твоему отцу могла прийти в голову такая блажь… Выдать тебя за пятидесятилетнего урода. С ума сошел!.. Видишь ли, говорит, богат!

ЛЮБУШКА. Мне не нужно богатства: мне нужно сердце, пламенная душа!