Кейт (плача). Даже от твоего пиджака ею пахнет!

Альберт. Это краска. Говорю же – я был на мосту.

Кейт. Всю ночь?!

Альберт. Просто мне захотелось остаться.

Кейт. Ты спятил, если рассчитываешь, что я поверю тебе! Ты… Ты просто свихнулся!…

Альберт. Да нет же, это правда.

Кейт. Подумать только, и я этому верю! Я, видно, тоже спятила.

Альберт. Вот и хорошо!

Снова звуки бьющейся посуды.

Кейт. Чего же хорошего?! Если бы ты завел женщину, было бы нормальней. (Со слезами.) Ты не говоришь со мной, не интересуешься Кэтрин. Тебе не терпится поскорее уйти из дому и влезть на свою любимую балку. (Спокойнее, всхлипывая.) Ты больше не любишь меня. Я знаю – не любишь! Тебе со мной скучно. Не могу понять, чего ты хочешь, а ты не хочешь слушать, что я говорю. Ведь мне нечего тебе сказать, потому что ничего не происходит…

Альберт. Я люблю спокойную жизнь, вот и все.

Кейт. У тебя нет воли. Ты что, хочешь всю жизнь красить этот мост?

Альберт. Хорошая работа.

Кейт. Да ты же знаешь, что это ерунда! Работа, которую может делать любой идиот! Ну что, зря ты учился, что ли, Альберт? У тебя были такие возможности! В отцовской конторе ты мог быстро продвинуться. У нас уже был бы дом и друзья, которых мы могли бы принимать, и у Кэтрин были бы хорошие товарищи… Ты мог бы занять руководящий пост!

Альберт. Однажды я лежал в постели – и вдруг вошла горничная, чтобы убрать ее. Все на ней было крахмальное. Когда она двигалась, ее юбка шуршала о нейлоновые чулки… Я никогда ни о чем не жалел и только хотел, чтобы ты была счастлива.

Кейт (всхлипывая). Я разговариваю сама с собой, с раковиной, с плитой… Говорю сама с собой, потому что некому меня слушать и некому со мной поговорить. Разговариваю с раковиной, плитой, ребенком, и, может статься, в один прекрасный день кто-нибудь из них ответит мне. (Ребенок лепечет, почти что произносит слово.)