Потом, на основе всего этого, построить драму: не вполне царственную, дабы возможность обрисовки не пострадала от огромности размеров; не вполне мещанскую, дабы мелочность действующих лиц не повредила обширности замысла; но вельможную и домашнюю; вельможную — потому, что драма требует величия; домашнюю — потому, что драма требует правдивости. И дабы удовлетворить потребность ума, который всегда желает ощутить былое в настоящем и настоящее в былом, смешать в этом произведении вечное с человеческим, общественное с историческим. Изобразить попутно, в связи с общим замыслом, не только мужчину и женщину, не только этих двух женщин и этих трех мужчин, но целый век, целый климат, целую цивилизацию, целый народ. Воздвигнуть над этим замыслом, следуя указаниям истории, происшествие настолько простое и правдоподобное, такое живое, такое трепетное, такое подлинное, чтобы от глаз толпы оно могло утаить самую мысль, подобно тому как мясной покров скрывает кость.

Вот что пытался сделать автор этой драмы. Он жалеет лишь о том, что эта мысль не пришла кому-либо лучшему.

И теперь, ввиду успеха, вызванного, несомненно, самым замыслом драмы и превзошедшего все ожидания, он считает необходимым изъяснить сполна свою мысль сочувствующим и просвещенным зрителям, которых каждый вечер привлекает его произведение и чье любопытство делает его задачу особо ответственной.

Размышляя о запросах общества, которым всегда должны соответствовать стремления искусства, приходится повторять неустанно, что в наши дни, больше, чем когда-либо, театр призван поучать. Драма, как то хотел бы осуществить автор этого труда и как то мог бы осуществить человек вдохновенный, должна давать толпе философию, идеям — формулу, поэзии — мышцы, кровь и жизнь, тем, кто вдумывается, — беспристрастное объяснение, жаждущим душам — напиток, невидимым ранам — бальзам, каждому — совет, всем — закон.