Теперь уж я внимательно посмотрел на парторга: приукрашивает, что ли?

— Никулину область восемь благодарностей объявила, — сообщил я.

— И мы примерно столько же, за образцовый порядок. А ты поспеши к Соловьеву. А то Никулин непоседа, на мотоцикл — и нету.

Заместитель директора, мужчина шириной почти в полстола, сидел в кабинете один. На столе яркой кучкой лежали красные повязки, за спиной виднелась самодельная карта поселка.

— Василий? Уехал. Наверное, к Яковлеву, председателю товарищеского суда, — сообщил Соловьев, оторвавшись от чтения каких-то бумаг. Пошевелил плечами, сунул ладошки за спину, под поясницу. — Мы одного рабочего за домашний скандал решили на суд выставить, на мнение народное. А то одни прекрасные лекции не помогают, хоть и хорошо их читает Никулин. У кого совести нет, тому чужие слова не впрок. Но когда свой своего чистить начнет, как в баньке, потеют люди от сраму…

— Суды, конечно, помогают, — уныло сказал я, поскольку разузнавать о товарищеском суде не входило в мои расчеты.

— Да еще как! Вы запишите в свой блокнот: Геннадий Еремеев, наш рабочий. И обязательно к нему домой зайдите. Расспросите, как его Никулин на суде до слез устыдил. Теперь уж, посчитать, полгода не пьет парень, ругнуться боится. Проняло!

Загорелое на студеном ветру и мартовском солнце лицо заместителя директора блестело от комнатного тепла.

Я слушал о том, какой Никулин отзывчивый и в то же время строгий, какой он добродушный и принципиальный, в каждой деревне у него помощники. Крутил карандаш и ждал, что вот-вот начнет Соловьев рассказывать: «А однажды был у нас трагический случай…».

«Неутомим, активен, пользуется авторитетом» — на этих сведениях о Никулине разве очерк построишь? У нас сейчас вся милиция пользуется авторитетом. Героики нужно, какой-нибудь подвиг, хотя бы маленький.