рыдавших: «Может, был он строен, красив и почестей достоин? Иль, может быть, настолько зла его судьба в миру была, что плачете? Зачем молчите? Кто этот странник, говорите — чтоб я могла спокойно спать или в отчаяньи рыдать». Смолчали слуги. И всю ночь Итрун пыталась превозмочь жестокий жар, мечась в постели. С утра — лишь росы заблестели на каждом листике в саду, сказала: «В церковь я пойду. Должна там нынче побывать я. Мне красное несите платье, парчовое, иль голубое, иль все равно теперь какое». «Нет, леди! Надлежащий вид принять обычай нам велит: одежде следует быть черной, душе — смиренной и покорной». И в черном платье от порога пошла Итрун молиться Богу: в руке свеча и долу ликом, брела в смирении великом. Во мгле церковного придела она покрытый гроб узрела, свечей оплывших скорбный ряд и пламя тлеющих лампад — и своего владыки меч и герб узрела в свете свеч. Вотще его богатства ныне — пришел конец его гордыне. Во мгле церковного придела навек Итрун похолодела — хозяйку подняли с земли и тихо в замок отнесли, и уложили на постели под плач младенцев в колыбели. Жгли свечи в замке, факела, и за молитвой ночь прошла — а утром, словно бы без сил, церковный колокол забил, взмывая в высоту небес; и Бросельяндский темный лес услышал этот звон протяжный: и там, где бил в долине влажной источник с чистою водой