Варенька. Хочешь, я тебе расскажу?
Любовь. Нет! Ну… давай.
Варенька. Только ты спрашивай.
Любовь. Не могу.
Варенька. Помнишь, когда осел жестянщика залез в загон к нашей Бетси?
Любовь. Да!
Варенька. Вот вроде этого, только лежишь на спине.
Любовь. Ох!
Варенька. Нет, ну не такой большой, конечно.
Они хихикают заговорщицки. Любовь смущена. Из дома доносятся голоса.
Любовь. Это они? Не оглядывайся.
Михаил показывается внутри дома с Николаем Станкевичем, красивым, темноволосым молодым человеком 22 лет. Михаил, услыхав смех в саду, подходит к окну.
Михаил. Это Любовь. И Варенька с ней.
Станкевич. Женский смех – это как слияние ангелов. Женщины – святые существа. Для меня любовь – это религиозное переживание.
Варенька. Не думаю, чтобы он этим занимался.
Любовь. Варенька!.. (С тревогой.) Правда?
Варенька. Николай Станкевич хранит невинность ради тебя. Но вот до следующего шага он все никак не додумается. Правда, Михаил говорит, что у Станкевича самая светлая голова во всем московском философском кружке, так что, может быть, он все-таки догадается… Спроси его, может, он хочет, чтобы ты ему показала…
Любовь. Что? Наш пруд с рыбами? (Вдруг.) Обещай, что никому не скажешь – я храню один его сувенир.
Любовь вынимает «из-под сердца» маленький перочинный ножик длиной в 1–2 дюйма в сложенном виде.
Варенька. Что же ты молчала?
Любовь (смущенно смеется). Прямо у сердца!
Варенька. Что он тебе подарил? Свой ножик?
Любовь. Нет… он мне его не дарил, я… (Со слезами.) Какая я глупая. Натали просто разыгрывала меня.
Любовь пытается убежать. Варенька ловит ее и обнимает.
Внутри дома Михаил и Станкевич – ученик и наставник – сидят за столом над кипой книг.
Станкевич. Бог, в понимании Шеллинга, – это космос, единство природы, которое пробивается к сознанию, и человек – первая победа на этом пути, животные дышат ему в затылок, овощи несколько отстают, а камням пока еще печем похвастаться. Как в это поверить? Представь, что это стихи или живопись. Искусство не должно быть верно, как теорема. Оно может быть правдиво иначе. Его правда заключена в том, что во всем есть смысл и что в человеке этот смысл становится очевидным.