Н е д о н о с о к. Ну что же, могу и еще, тем более, что товарищи пока не пришли, и не будут смеяться над моим скромным творчеством! (Читает.)
Париж ушел, и больше не вернется,Над ним горит уставшая звезда.Он был таким, как в песенке поется:«Уехал ты, как видно, навсегда!»Ты был моим прощальным поцелуем,Ты был моей пещерой тайных грез,И я, свиданьем сладостным волнуем,Хотел тебя надолго и всерьез.Но, видно, нам не суждено проститься,Поскольку мы не встретились опять,А потому давайте веселиться,И пить за то, что нужно оставлять.За блеск свечей и Эйфелеву башню,За парижанок, трахнутых другим,За утра стон, и за глоток вчерашний,И за мечты, истаявшие в дым.За твой уход и за мою потерю,За то, что надо трезво принимать,За то, что я тебе давно не верю,А за одно уж за едрёну мать.Прощай, Париж, ты был моим кумиром,И не моя беда, что ты пропал,Пускай дрожит над изумленным миромТвоей улыбки пепельный оскал.Париж ушел, и больше не вернется,Над ним горит уставшая звезда.Он был таким, как в песенке поется:«Уехал ты, как видно, навсегда!»Пауза.
А р к а д и й (восхищенно). Ты, Недоносок, очень большой поэт, и ты не должен больше ничего топить из своих стихов. Возможно, тебя захотят утопить другие, но это уже другая история, и ты, я думаю, полностью к ней подготовлен.
Н е д о н о с о к. После пруда с лягушками, моих слез и моего отчаяния, а также этих катакомб, Крапива, я подготовлен уже ко всему. Ну а ты, почему тебя прозвали Крапивой?
А р к а д и й. Я пытаюсь жечь, но у меня это не очень-то хорошо получается. Возможно, к моему первому имени, «Крапива», следовало бы прибавить второе: «Ласковая». А, каково тебе это, Недоносок, – Ласковая Крапива, прямо как прозвище у американских индейцев!