Добродушному о. Мисаилу нравился мальчонка. И пошутить он любил.
— Да что ж, иди. Мы те в Писании наставлять будем. Ишь, мальчонка шустрый какой! Как звать-то тебя?
А Митькой, шмыгая носом, уже совсем бодро, заявил мальчик. — Возьмите, дяденьки… то бишь отцы… Я привычный. Не потеряюсь и потеряюсь, так найдусь…
Странники, меж тем, двигались к крылечку. Из двери вывалилась густая, пьяная толпа, горланя песни. Кое-кто приплясывал. Тут и бубны, и дуды, у одного скрыпица.
— Эко веселье! проговорил о. Мисаил. — Доброе, знать, вино у хозяина. Идем, штоль, Григорий! С утра в горле пересохло.
Они вошли в кабак. Митька, пробравшись между ногами мужиков, незаметно юркнул за ними.
2
Шинкарня — просторная, черная низкая изба. Народу всякого — полным-полно. И вот где веселье: и песни, и пляски, кто во что горазд. Мисаил и Григорий приютились на лавке в уголку, недалеко от стойки. Хозяин толстый, — рожа красная. И хозяйка в теле, чернобровая, вальяжная, медлительная, не любит, видно, себя беспокоить.
Мисаил доволен. Он уж со второй чарки охмелел, утирает пот с лица, ногами притоптывает.
— То-то и любо! И я, бывало, сплясывал… Не спесивься, хозяюшка, выходи на круг. Доброе винцо у тебя, так и я, пожалуй. Господи благослови…
Гости заржали. Отовсюду послышались возгласы: «Старец, ишь как с посту его разобрало! Гляди, ноги не сдержат!» «Помоложе который, тот не рыпается. Сидит, как сыч».