Кому ж не быть довольным. Только, царь,

Не знаю, как тебе и доложить.

На Балчуге двух смердов захватили.

Во кружечном дворе. Они тебя

Перед толпой негодными словами

Осмелилися поносить.

Борис.

Что сделала толпа?

Шуйский.

Накинулась на них; чуть-чуть на клочья

Не разнесла; стрельцы едва отбили.

Борис.

Где ж эти люди?

Шуйский.

Вкинуты пока

Обои в яму.

Борис.

Выпустить обоих.

Шуйский.

Помилуй, царь.

Борис.

Не трогать никого.

Не страхом я — любовию хочу

Держать людей. Прослыть боится слабым

Лишь тот, кто слаб; а я силен довольно,

Чтоб не бояться милостивым быть.

Вернитеся к народу, повестите

Прощенье всем — не только кто словами

Меня язвил, но кто виновен делом

Передо мной, хотя б он умышлял

На жизнь мою или мое здоровье.

Шуйский, кланяясь, уходит. Воротынский за ним. Борис остается один.

Борис.

Надеждой сердце полнится мое,

Спокойное доверие и бодрость

Вошли в него. Разорвана отныне

С прошедшим связь. Пережита пора

Кромешной тьмы — сияет солнце снова

И держит скиптр для правды и добра

Лишь царь Борис — нет боле Годунова.

Шуйский и Воротынский спускаются по лестнице из Грановитой Палаты. Садятся на коней. Разъезжаются в разные стороны.

VII. В БАНЕ У ШУЙСКОГО

Баня в усадьбе Шуйского в Москве.

Маленький, плюгавый старичок, дохлый, как мерзлый цыпленок. Сморщенный, как старый гриб, с острым носиком, с пронзительно-острыми глазками и жидкой козлиной бородкой, — князь Василий Иванович Шуйский, — только что отпарившись и накинув по голому телу легкую, травчатой тафты, распашонку, отдыхает в предбаннике. Сидя за столом, попивает из хрустальной, запотелой ендовы холодный, прямо со льда, малиновый мед и посасывает вставленный в перстень, целебный камень безоар, прозрачно-зеленый с золотыми искрами, словно кошачий глаз.