— Ладно, веди их сюда, — сказал Шуйский, не отрываясь от письма.

— Обоих?

— Нет, одного, молодого.

Два стрельца с обнаженными саблями ввели Григория. Руки у него были связаны, на ногах кандалы.

По знаку Шуйского кандалы сняли, развязали и руки. Стрельцам было ведено выйти. Шуйский подошел к двери. запер ее поплотнее и вернулся на прежнее место. Несколько времени они молча смотрели друг на друга. — Григорий — на пороге. Шуйский за столом.

— Подойди

Григорий сделал два-три шага. остановился.

— Ближе, ближе. Кто ты таков?

— Чудовской обители инок Григорий.

— Роду какого?

— Галицких детей боярских Смирных-Отрепьевых.

— Живы отец-мать?

— Померли.

— Есть родня?

— Был дядя, тоже помер.

— Значит, сирота?

— Кроме Бога, никого.

— Зачем в монахи пошел?

— Душу спасать.

Помолчали. Шуйский заговорил.

— Слушай, Григорий, мне тебя жаль. Чудовский о. игумен пишет, что был-де ты всегда жития доброго, что ж это тебе попритчилось? Как тебе в ум вступило, будто ты — царь на Москве?

— Сам не знаю, — глухо проговорил Григорий. — Морок бесовский. Чай и от вина. Отродясь не пил. А как первую чарку выпил, ума исступил, что говорил — не помню.

Шуйский поглядел на него ласково, покачал головой.

— Ну-ка, вспомни… Было тебе какое виденье?.. Эх, дурачок! Аль не видишь, что я тебе добра желаю? Может, и вызволю. Только все говори, запрешься — прямо отсюда в застенок. Там тебе язык-то сразу не вырвут, а сначала плетьми, да каленым железом развяжут. Так уж лучше добром, Ну-ка, сказывай, было видение?

— Было, — вымолвил Григорий.

— Какое?

— Лестница, будто крутая… и я по ней всхожу. Все выше, да выше, а внизу Москва… народ на площади… Я как сорвался, да полетел — и проснулся.