— Пей, пей, — поднес ему Шуйский ковш ко рту, приподнимая голову. — Да чтой-то опять с тобой содеялось? Часто ли так? Уж не падучая ли, оборони Боже, как у… того? Ножичком-то, слышь, играючи, младенец в падучей зарезался…

Григорий сидел теперь на полу и, закрыв руками лицо, всхлипывая, повторял: «Ох, не могу… Не мучай меня. Христа ради, отпусти… Лучше в застенок, каленым железом, чем так…»

— Что ты, что ты, сынок… — хлопотал вокруг него Шуйский. — Все ладно, отпущу сейчас. Ну-ка встань, дай помогу, вот так. Отдохни.

Он хотел, было, усадить его, но Григорий, совсем очнувшись, провел рукой по лицу и проговорил твердо:

— Ты прости, боярин. Я, кажись…

— Ништо, ништо, родной. — прервал Шуйский. — Все ладно, отпущу сейчас, только вот допишу…

Быстро дописал письмо, запечатал.

— Грамотку отдай отцу игумену. Небось, никто тебя не тронет. Три денька поживи в обители, а я погадаю, подумаю: может, совсем отпущу, а, может, опять позову…

Вдруг сдвинул брови и другим, изменившимся голосом. строго приказал:

— Только смотри у меня, смирно сиди, ни шагу никуда из кельи, три дня! Слышишь? Понял?

— Понял.

Шуйский подошел к двери и кликнул Ефимьева.

— Инока честного Григория в Чудов отвези и сдай отцу игумену с рук на руки. Инок сей честной неповинен ни в чем, злые люди поклеп на него взвели. Смотри же, чтоб никто ему обиды не чинил. Ты мне за него головой отвечаешь.

— Слушаю. А с другим как же?

Шуйский немного подумал.

— И того отпусти, — решил он. — Ну, ступайте с Богом.

Григорий, поклонившись боярину в землю, собирался выйти, когда тот остановил его.

— Стой, погоди.

Отвел Григория в сторону, обнял, поцеловал в голову, перекрестил:

«Храни тебя Господь!» А на ухо, шепотом, прибавил: