Раиса. Это про что же, деточка?

Дима. Это про предчувствия.

Валентина. А я ничего не поняла. Видать, совсем дурой стала.

Дима. А тут ничего понимать не надо, тут почувствовать надо.

Петр. А че почувствовать-то?

Дима. Страх, тревогу, необъяснимое.

Раиса. А необъяснимое, это че?

Наташа. Копче.

Петр. А то давайте, ребятки, правда, подсолнух принесу?

Наташа. Дядя Петя, мы ведь уже отказались.

Дима. Дядя Петя, а почему у вас тень без кепки?

Петр. А… как это, бог с вами, ребятки, вон она, кепка-то, на тениной голове.

Дима. Я пошутил.

Валентина. Вы, ребяты, над дядей Петей не смейтесь, он хоть и неграмотный, а всю войну прошел и ордена имеет.

Наташа. Мы не смеемся, мы ему помочь хотим.

Раиса. Это как же?

Дима. А вот так. Дядя Петя…

Петр. А?

Дима. Расскажи им про это?

Петр. А ты откуда про это?

Дима. Оттуда.

Наташа. Тебе сразу легче станет. Вот увидишь. Ну, не будь трусишкой?

Петр встает, подходит к краю сцены. Он растерян и подавлен. Освещение гаснет, Петр стоит в кругу света.

Петр. В 72-ом я почувствовал, что больше не могу жить. Я ничем не болел, хозяйство было налажено, родился Колька, все было хорошо и надежно. Но жить я уже не мог. Тогда-то я и решил поехать к святым местам, мне было уже за тридцать, то есть время, когда понимаешь, что святые места ничем не отличаются от несвятых, те же щелястые заборы, те же крики ребятишек, купающихся в местной полувысохшой речонке со смешным названием.