Приставляет мембрану к области сердца.

— Нет. Ничего.

Вынимает из клетки птичку, держа ее в кулаке, приставляет к ней мембрану. Сердце птички оглушительно грохочет.

Приставляет к своему сердцу — мертвая тишина.

— Ничего не понимаю, где сердце?

Опускает мембрану ниже к животу. Слабое биение. Еще ниже — биение нарастает.

— Ага, вот оно. Вот-вот-вот.

Опускает мембрану вниз к ноге. Биение все сильнее. Скидывает ботинок. Мощные удары сердца.

— Испугалось сердечко-то. В пятки ушло. Что ж, значит, сюда и стрелять? А в какую? В левую или в правую?

Целится в пятку. Шум сердца мгновенно стихает.

— Господи! Куда же оно опять подевалось?

Ищет мембраной фонендоскопа. Сердце грохочет в груди.

— Вернулось. Буду бить сюда. Сердце у меня какое… блуждающее. Как комета. Ох, опять пропало. Что ж я так и буду за ним гоняться?

Положил пистолет, выпустил птичку в окно, бросил фонендоскоп. Зашагал по комнате, делая гимнастику для пальцев.

— Нервы, нервы никуда не годятся. С такими нервами как пить дать промахнешься. А надо в десятку. А то ведь не поверят. Скажут: нарочно представление разыграл. Надо в голову. Полчерепа — фьють! И моментальная смерть. Только вот затылок… затылка жалко. Женщинам почему-то мой затылок нравился. Они говорили: лоб у тебя, как у обезьяны, а затылок хорош. (Смотрится в зеркало.) Не знаю, а мне и лоб нравится. Что-то я не видел обезьян с такими лбами. Нормальный лоб. Дуры эти женщины. (С яркой экспрессией.) Дуры! И жулики!

Снова взял пистолет, рассматривает.

— Итак, нажимаем на собачку. Хм-м, что в ней такого собачьего? Дурак какой-то назвал. На хвост похоже. Так бы и назвал: хвост. Нажимаем на хвост и… Бр-р-р!