Грядут формы новые, более достойные той эпохи, в которой мы с вами живем. Грядет супер – роман, и это будет нечто невиданное и неслыханное до сих пор, такое, чего люди еще не видели. Или видели, но очень давно, в эпоху порядком подзабытой античности. Возможно, это будет поэма в духе Гомера, возможно, что-то еще, но это будет, Рихтер, обязательно будет! Сам воздух этих античных мест толкает меня на подвиг, сравнимый, возможно, только лишь с покорением Трои. Да, милый мой друг, только лишь Трои, и никак не меньше, поверьте уж старому сочинителю, нюхом учуявшему приход новой литературы! (Блаженно улыбается, раскидывает в стороны руки, сощурившись, разглядывает луну.)

Р и х т е р(робко). Но ведь вы знаете, что…

С п е р а н с к и й(недовольно перебивая). Да, знаю, знаю! Но какое отношение имеет это к моим поискам!? Знаете, Рихтер, когда приходит время великих свершений, когда рушатся империи и государства, когда целые народы срываются с насиженных мест, и устремляются в поисках счастья в другие страны, – тогда, Рихтер, все неизбежно падает в бездну, и остановить это уже нельзя. Живущие в эпоху перемен, мой друг, живут над бездной, которая однажды непременно разверзнется. Все мы в итоге провалимся в тартарары, но до этого споем свою последнюю песнь, и эта песнь будет прекрасна!

Р и х т е р молчит, не зная, что возразить.

Подходят В л а д и м и р и О л ь г а.

О л ь г а. Папа, я уезжаю с Владимиром.

С п е р а н с к и й. Куда, голубка моя?

В л а д и м и р(решительно). Мы едем в Москву. (Волнуясь.) Поймите меня правильно: я литератор, мне двадцать пять лет, и я еще ничего не успел написать. Так, маленькие рассказики, мелкий и дешевый успех в местных провинциальных газетах. Провинция душит меня, я здесь задыхаюсь.