Силан. Песня важная.
Гаврило. Песня расчудесная, в какой хочешь компании пой; только вот перебор… смотри хорошенько! Видишь? не выходит, да и на поди!
Силан. Я так полагаю, друг любезный, тебе это самое занятие лучше бросить.
Гаврило. Зачем же мне его бросать, дядюшка Силантий? Что я труда положил, ты то подумай!
Силан. Много тебе муки мученицкой за него.
Гаврило. Мука-то ничего, а убытку много, это верно; потому гитара струмент ломкий.
Силан. Ежели ее с маху да об печку, тут ей и конец.
Гаврило. Конец, братец ты мой, конец, плакали денежки.
Силан. Об печку? А? Придумал же хозяин экую штуку; как увидит эту самую гитару и сейчас ее об печку! Чудно!
Гаврило (со вздохом). Не все об печку, дядюшка Силантий, две об голову мою расшиб.
Силан. И довольно это, должно быть, смешно; потому гул по всему дому.
Гаврило. Кому смешно, а мне…
Силан. Больно? Само собой, если краем…
Гаврило. Ну, хоть и не краем… Да уж я за этим не гонюсь, голова-то у меня своя, не купленая; а за гитары-то я деньги плачу.
Силам. И то правда. Голова-то поболит, поболит, да и заживет; а гитару-то уж не вылечишь.
Гаврило. А что, не убираться ли мне! Как бы хозяин не увидал.
Силан. Нет! Где! Он спит по обнаковению. Ночь спит, день спит; заспался совсем, уж никакого понятия нету, ни к чему; под носом у себя не видит. Спросонков-то, что наяву с ним было, что во сне видит, все это вместе путает; и разговор станет у него не явственный, только мычит; ну, а потом обойдется, ничего.