— Что ты все в тени сидишь, дружок, ступай-ка на солнце, погрейся! Нездорово в тени, вон ты какой бледненький! — кричит ему старая ключница, монна Тана, стоя у открытого окна, вместе с монной Ритой, бедной дальней родственницей-приживалкой в доме Алигьери, и кормя голубей.

Вздрогнув, точно внезапно проснувшись, мальчик взглядывает на монну Тану, улыбается ей, тихо качает головой. Медленно отводит от нее глаза и опять все так же неподвижно-пристально смотрит на красный цветок. — Что с ним такое, на что он воззрился так? — спрашивает монна Рита.

— Кто его знает, — может быть о матери

— Ох-хо-хо! — вздыхает монна Рита. — Горе детей рано учить уму. Какое для него сиротство горше, от умершей матери или от живого отца, сам, должно быть, не знает. Стыдный отец хуже мертвого!

Мальчик, во время этой беседы, все так же неподвижно-пристально, как давеча, — на красный цветок, смотрит теперь в глубину тесной и темной улочки, соединяющей дом Алигьери с домом Портинари, где стоит на крыльце маленькая девочка, в венке из белых роз и в платье красного бархата, вспыхнувшем под лучом солнца, как живое красное пламя и живая кровь.

— Вот и Она! Вот и Она! Я знал, что придет! — шепчет мальчик, становится на колени, протягивает руки, тихо склоняется и падает без чувств.

В тот день, когда Она явилась мне… Я был еще ребенком, но внезапно… Такую новую узнал я страсть… Что пал на землю, в сердце пораженный Как молнией.

В доме Портинари, на празднике 1 Мая,

Девушки, в белых одеждах, в венках из алых роз, поют:

Весна идет. весна идет. Новая Жизнь начинается. Белая Роза — алая кровь; Солнце на небе — в сердце любовь!

«Девять раз от моего рождения Небо света возвращалось почти к той же самой точке своего круговращения, — когда явилась мне впервые, облаченная в одежду смиренного и благородного цвета, как бы крови, опоясанная и увенчанная так, как подобало юнейшему возрасту ее, — Лучезарная Дама души моей, Беатриче».