Вижу, что ни хрена вы не узнаете и не помните ни хрена. В сорок первом году в Киеве немцы такое же вот расклеивали по стенам, почти слово в слово... «Жиды города Киева»... А потом - Бабий Яр! Неужели не помните?... (Торжествующе.) Вот они, наконец, высунулись ослиные уши, хулиганье фашистское, доморощенное! И ведь главное - совершенно уверены, что какой-нибудь еврей обязательно с перепугу попрется к восьми часам, а они на него будут глазеть и ржать, как жеребцы, и пальцами на него указывать...

Зоя Сергеевна (Кирсанову): В последний раз тебя прошу. Позвони Евдокимову.

Кирсанов: Погоди, лапа. Дай разобраться. (Пинскому.) Откуда у тебя эта бумажка?

Пинский: Да только что принес какой-то гад. Наглец хладнокровный, еще расписаться заставил. Откуда я мог знать, что он мне подсовывает? Я думал, это из военкомата. Он ведь, подлец, представился: «Спецкомендатура»...

Кирсанов: Рослый такой парень, в черном плаще?

Пинский: Ну!

Кирсанов: И фонарь во лбу?

Пинский: Да! А ты откуда...

Кирсанов (сует ему в руку свою повестку): На, почитай.

Пинский: Зачем?

Кирсанов: Читай, читай, увидишь.

Базарин: Так-так-так. Это уже серьезно.

Кирсанов (ехидно): А чего тут серьезного? Ну, ходят мои аспиранты, ну, разносят шутливые повестки...

Базарин: Перестань. Может быть, в самом деле позвонить Евдокимову?

Кирсанов: Но я же не знаю, что ему говорить! Как это все расскажешь? Свежему человеку... в третьем часу ночи...

Пинский (прочитав Кирсановскую повестку): Что за чертовщина! Откуда это у тебя?

Кирсанов: Спецкомендатура социальной ассенизации. Здоровенный громила с кейсом и с шахтерским фонарем между глаз.