Он выходит в прихожую и возвращается с Пинским. Пинского не узнать: он в старом лыжном костюме, туго перетянутом солдатским ремнем, на голове - невообразимый треух, на ногах - огромные бахилы. В руке у него тощий облезлый рюкзак типа «сидор».

Пинский: Я решил лучше у нас посидеть. Одному как-то тоскливо. Кстати, куда мне ключ девать? Сережке отдать, что ли? Я надеюсь, ему повестку еще не прислали?

Кирсанов: Еще не прислали, но могут и прислать. «Разгильдяи города Питера!»...

Пинский: Да нет, вряд ли. Молод еще. Хотя, с другой стороны, тетя Мотя у нас ведь непредсказуема.

Кирсанов: Правильнее говорить не тетя Мотя, а «Софья Власьевна».

Пинский: А это одно и то же. Софья Власьевна, а кликуха у ей – тетя Мотя.

Кирсанов: Да-а, юморок у нас с тобой, Шурик... предсмертный.

Пинский: Типун тебе на язык, старый дурень! Не дрейфь, прорвемся. В любом случае это ненадолго. Агония! Предсмертные судороги административно-командной системы. Я даю на эти судороги два-три года максимум...

Кирсанов: Знаешь, в наши годы - это срок.

Пинский: Зоя, что это ты делаешь?

Зоя Сергеевна: «Молнию» пришиваю.

Пинский: Ну и глупо. Завтра она у него сломается, и что тогда прикажете делать? Пуговицы надо! Самые здоровенные... И никаких «молний», никаких кнопочек... Слушай, пойдем посмотрим, что ты там ему упаковала... Пошли, пошли!

Кирсанов: Тоже мне - старый зек нашелся.

Пинский: Давай, давай, поднимайся... Зек я там или не зек, а на зеков нагляделся - я с ними две стройки коммунизма воздвиг, пока ты в кабинетах задницу наедал!..

Все трое уходят в спальню налево, и некоторое время сцена пуста. Слышен сдавленный голос Виктора Цоя: «Мы хотели пить - не было воды, Мы хотели света - не было звезды, Мы шли под дождь и пили воду из луж... Мы хотели песен - не было слов, Мы хотели спать - не было снов...» Из прихожей справа появляется Базарин.