Эндрю. Ну, ну, ну! Вас хорошо принимают в этом доме, ну и нечего спорить и ругаться. Такие бродяги, как вы, должны смеяться и радоваться жизни. Неужели вы не знаете ни одной песни, которая веселила бы сердца?

Подин. Джонни Бокач хорошо поет. Он всегда пел на ярмарках, да вот в тюрьме охрип немного.

Эндрю. Ну, так спой хорошую песню, такую, чтоб от нее храбрым стало сердце мужчины.

Джонни (поет).

Спешите, парни, все ко мне, Послушайте меня, Я курицу тащил с двора, Сержант пальнул в меня. Его помощнички бегом Примчались на подмогу, Связали, словно петуха, Не чую руку-ногу. Судья велел меня сослать, Корабль стоял в порту, Вот, запрягли меня с тех пор Пахать в чужом краю.

Эндрю. Ничего нет хорошего в твоей песне, очень она грустная. Для меня это все равно что пилить бревно. Вот подождите, я сейчас принесу мою флейту.

Уходит.

Джонни. Сдается мне, здесь не хватает добрых приятелей, а у того, молодого, достанет денег, чтобы приютить нас с нашими пожитками.

Подин. Ты считаешь себя слишком умным, Джонни Бокач. Лучше скажи, кто этот человек.

Джонни. Хороший парень, полагаю, имя которого скоро будет известно на всех дорогах.

Подин. Ты восемь месяцев пробыл в тюрьме и ничего не знаешь о здешних местах. А здешние парни такого хромого бродягу, как ты, не примут к себе. Я-то знаю. Пару вечеров назад обдирал козлят для тех ребят, что живут в горах. Это было в каменоломнях за полем - там они обсуждали свои планы. У них на уме дом богатеев на площади. И знаешь, кого они ждут?

Джонни. Откуда мне знать?

Подин (поет).

Ах, Джонни Гиббонс, будь здоров, Пусть далеко за морем ты сейчас!

Джонни (вскакивает). Не может быть, ведь Джонни Гиббонс в бегах!