Мария. Люди говорят, он потом ножками пинается.

Йерма. Тогда его и полюбишь, тогда и скажешь: мой сынок!

Мария. Мне все же стыдно.

Йерма. А что твой муж сказал?

Мария. Ничего.

Йерма. Он тебя очень любит?

Мария. Он не говорит, но когда ко мне подходит, взор у него трепещет, как зеленый листочек.

Йерма. Он знал, что ты?…

Мария. Да.

Йерма. Почему?

Мария. Не знаю. Он в первую же ночь про это сказал и целовал меня в щеку, и мне все кажется, что ребенок светлым голубком скользнул мне в ухо.

Йерма. Счастливая ты!..

Мария. Ты это лучше меня понимаешь.

Йерма. А что толку?

Мария. И правда… Почему так случилось? Из всех, кто тогда вышел замуж, ты одна еще…

Йерма. Да. Конечно, бывает и хуже. Елена ждала три года, а прежде, материны ровесницы, и того больше. Но два года и двадцать дней тоже немало. За что мне такое мучение? Ночью выйду босая в патио и хожу, хожу… Так и с ума сойдешь.

Мария. Ну что ты! Как будто старуха… Да и грех жаловаться. Сестра матери моей ждала четырнадцать лет, а какого родила ребенка!

Йерма (жадно). Какого же?

Мария. И плакал, как теленок, и стрекотал, как кузнечик, и мочился нам на юбки, и за косы нас таскал, а когда ему пять месяцев исполнилось, стал царапаться.

Йерма (смеется). Это ничего, стерпеть можно.

Мария. Ну, как сказать…

Йерма. Да что уж! Когда моя сестра кормила, у нее вся грудь потрескалась, боль ужасная, зато чистая, хорошая, здоровая боль.

Мария. Говорят, с детьми намучаешься…

Йерма. Ты больше слушай. Так говорят плохие матери, слабые. А на что им дети? Ребенок – не роза, без мучений не вырастишь. Я думаю, на них уходит половина нашей крови. Но это хорошо, это правильно, так и должно быть. У каждой женщины крови хватит детей на пять, а когда их нет, кровь становится ядом, как у меня.