– Может, у вас есть на примете какая-нибудь работа? Приветливая, сочувственная улыбка Нэнси:

– Абсолютно ничего, мой милый. Если только не считать... постойте, где же это... – Она порылась в бумагах. – Я что-то не в своей тарелке сегодня. – Кивок на дверь кабинета. – В такой день просто грешно сидеть взаперти...

– Да, – сказал он.

Как видно, Нэнси Бил тоже было не по себе. Он посмотрел на нее, на очертания ее груди под клетчатым золотисто-коричневым платьем. Тридцатисемилетняя Нэнси Бил всегда была такая нарядная, такая подтянутая, как будто ожидала, что ее необъяснимое, незаслуженно затянувшееся девичество вот-вот окончится. Нэнси Бил с ее нежным овалом лица и густыми каштановыми волосами, гладко зачесанными назад и кокетливо стянутыми на затылке лентой, была достойна любви. Он вспомнил Лиз, которая спит сейчас в своей желтой комнатке на Парк-стрит. Только Нэнси будет все ждать и ждать – Рафф знал это, – ждать и жить так же, как жила до сих пор, и так же заботиться о каждом студенте своего факультета, и принимать так же близко к сердцу каждую его неприятность и каждую радость, и будет так же стараться задобрить и смягчить то и дело сменяющееся факультетское начальство.

– Постойте-ка, я подумаю... – Она рассеянно смотрела в окно, за которым сияла весна, а затем повернулась к Раффу: – Как же это я забыла... На прошлой неделе мистер Эймз из фирмы "Скотт и Эймз" искал чертежника. Попробуем спросить его...

Она начала звонить по телефону.

Рафф ждал. Пройдет июнь, и все изменится. Никто уже не станет хвататься ради него за телефонную трубку. Он прислушивался к ее разговору с Эймзом.

– Они ждут вас завтра, – сообщила Нэнси. – Начинают проектировать новую больницу на Уитни-стрит и просили передать, чтобы вы пришли завтра в девять. Вот. Вы устроены.