Клара. Чудовище! Профан!

Комманданте. Я в любую минуту могу заговорить языком поэзии, стоит мне только захотеть. Да хоть сейчас (рывком прижимает к себе Клару, она отбивается). Перестаньте же! В вас, умудренной и отчаявшейся женщине, я вожделею ту, что надломлена вечным подавлением своей женской природы, ту, что была обречена на неутолимость своих судорожных сексуальных порывов, ту, что гасила в ночном сладострастии жар, зажженный светом рампы, страстную пианистку, которая из угара толпы переходит во власть мужчины, дионисийское существо, которое, словно в оргии, венчает таинственное священнодействие актом жизни!

Клара. Судя по тому, что я слышу, вам никогда не угнаться за Робертом, не говоря уж о том, чтобы превзойти его.

Комманданте. Мне ничего не стоит перейти на поэтический язык, как вы могли убедиться.

Клара. Мой муж, истинно немецкий музыкотворец, вынужден постоянно взбираться на почти неприступные кручи искусства, чтобы построить собор из звуков. Но именно поэтому его творчество и будет жить вечно, тогда как у вашего век недолгий. И прежде всего потому, что вы, как мужчина и человек, страдаете перманентным бессилием.

Комманданте. Как мужчина я уже который десяток лет не даю осечки. А как человек я — настоящий демон. Я говорю о демонизме, чтобы вы явственно ощутили, как под моим жадным взглядом ежится ваша плоть, в любострастном подавлении мучительной стыдливости. Мое желание наносит вам смертельную рану, ведь вы, небось, знаете, сколько грубого смака в этом внезапном влечении. Ну так что скажете?

Клара. Дикий зверь. О, как тянет меня к ясному чистому свету фа-диез-минорной сонаты моего Роберта.