Я на походе заговор прокликал; Заговорил, чтоб ты меня любила: Нет воли у тебя теперь — моя ты, В моей ты воле и в моей ты власти! (После молчания.) Что ж, правда-т нешто не моя? Скричала ль? Скричала ли? (Более ласково-шутливым тоном.) Да полно же, Анюта… Ведь я не лютый волк, не лиходей Какой! Куда, далеко! — На меня, брат, Чуть полюбовнее девчонка взглянет — Я и растаял, словно вешний снег От солнышка. (Настойчиво, как дети просят.) Взгляни и ты, взгляни же! (Аннушка взглядывает.) Ну, вот взглянула же! Ну, вот спасибо! Спасибо! (Тоном, каким с нравными детьми говорят.) Ну, о чем, о чем опять Нахмурилась? Ты слушай, что скажу: Да из меня — все лаской можно сделать; Ну, хоть веревки вей. — Такой-то выйдет Муж шелковый-прешелковый — ей-богу! (Аннушка упорно молчит, опустив глаза в пол.) Ох, и пренравная ж девчонка ты! Другая — молодца такого-то, как я, — И целовать и обнимать бы стала. А ты… Э, что ж ты покраснела, а? Аль думаешь: мол, стыдно целоваться? Э, полно! Вздор. Ты не красней! Гляди-ка: Я путь-дорожку укажу, Анюта! И таково-то сладко поцелую. (Он подходит ближе, она отскакивает.) Что пятишься? Аль думаешь я вру? Не сладок поцелуй? Ей-богу, сладок! На свадьбах даже «горько» говорят, Мед подслащают сладким поцелуем. Да вот гляди!

(Подступает решительнее, хочет обнять ее; она с силой отталкивает его.)

Аннушка. Поди ты прочь! Фрол (про себя). Вот на!