Лычиков. Право же. Мне велел идти…

Варюша. А сам-то ты прийти не мог? Который месяц на Москве, хоть бы глаза показал! Далеко ходить, видно, ноги отвалятся.

Лычиков. Эх, Варя!

Варюша (все горячее). Знаю без тебя, что Варя! В деревне-то, небось, к венцу звал — мол, хоть сейчас. А на Москве, видно, и без нас много. Вот она, любовь-то твоя, какова! Еще божился.

Лычиков. Да я…

Варюша (так же). Что — ты? А кто на поезде божился, что как, мол, в Москву, так отцу в ноги: «благослови, мол, родитель!» Не ты, скажешь, божился? Другой кто?

Лычиков. Да постой…

Варюша (так же). Нечего стоять! За постой деньги платят…

Лычиков. Что ж это?..

Варюша (так же). Молчи. Дай мне сердце-то облегчить. Ведь я из-за тебя, злодея, может… (Начинает рыдать.)

Лычиков (подбегает к ней, взял за руку). Да полно же, Варя. Нешто я виноват? Нешто я отца не просил? В ногах у него не валялся?

Варюша (сквозь слезы). Оно и видно!..

Лычиков. Я ему — и так, и сяк. Жить, говорю, без нее не могу. А он: «В холодную-де тебя! на цепь! Да и ее-де в тартарары упеку, и родню ейную, мол, туда же. Я, говорит, царю самому… Говори, мол — кто такая злодейка? Еретица, мол, она, опоила тебя зельем… Топить их, ведьм, надо».

Варюша. Ну, а ты?..

Лычиков. Уж скажу ли? выдам ли тебя?

Варюша (сердито, а глаза смеются). Ох! (Любовнее.) А зачем не бывал?

Лычиков. Уж я ль не пришел бы к тебе! Нельзя было. Без спросу из дома — ни-ни! Да еще подьячего в надсмотрщики приставил, чтоб ему докладывал про все: куда хожу, с кем говорю. И аспид же подьячий — ни на вино, ни на деньги. «Мне, говорит, и Алексей Степаныч заплатит. А с тобой, говорит, пропадешь еще. Может и надо мной не один, а два еще надсмотрщика приставлены».