Аполлинария (конфузясь). Да, может быть, вы не так понимаете…

Окоемов. Да что уж толковать! Ну, берегитесь теперь!

Аполлинария. Ах, что вы, что вы!

Окоемов. Да уж поздно ахать-то. (Обнимает одной рукой Аполлинарию.) Ну, подите же к Зое, а то она приревнует; да поговорите ей насчет Олешунина.

Паша (вводит). Федор Петрович Олешунин.

Окоемов. Проси ко мне в кабинет. (Уходит в кабинет.)

Паша уходит в переднюю.

Аполлинария. Ах, что это за мужчина! Он какой-то неотразимый. На него и обижаться нельзя, ему все можно простить!

Входит Зоя.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Аполлинария и Зоя.

Зоя. Ах, тетя, я не могу опомниться от радости. Как он меня любит, как он меня любит!

Аполлинария. Счастливая ты, Зоя, счастливая!

Зоя. Прежде он иногда бывал задумчив, как будто скучал; хоть не часто, а бывало с ним. А ведь это, тетя, ужасно видеть, когда муж скучает; как-то страшно делается…

Аполлинария. Ну, еще бы.

Зоя. Какой веселый приехал, сколько мне подарков привез; ко мне постоянно с лаской да с шутками. Я его давно таким милым не видала.

Аполлинария. Он и со мной все шутил. Он просил, чтоб мы были как можно любезнее с Олешуниным.

Зоя. Неужели? Зачем это?

Аполлинария. Он говорил, что считает его лучшим своим другом, и очень хвалил его.

Зоя. Я догадываюсь: он, вероятно, хочет пошутить над ним, подурачить его. Он и прежде любил посмеяться над ним. Что ж, тетя, сделаем ему угодное; это для нас ничего не стоит.

Входят из кабинета Окоемов и Олешунин.