АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Помяни, Господи! Помяни!

Словно бы в ответ ему звучит простенькая мелодия, и не мелодия даже — тема расхожей застольной песни, сочиненной господином Сумароковым и исполнявшейся по всему Санкт-Петербургу.

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. И вели им всем звать меня Андреем Федоровичем!

Где-то в непостижимой вышине стоят рядом, взявшись за руки, чуть повернувшись друг к другу, двое — мужчина и женщина. Оба — в ниспадающих белых одеяниях, таких, что скрывают все тело и оставляют доступными взору только лица.

Звучит колокольный радостный трезвон. И его перекрывает густой голос незримого иерея:

— Венчается раб Божий Андрей рабе Божьей Ксении! Венчается раба Божия Ксения рабу Божию Андрею!

Справа и слева от пары возникают два ангела в облачениях, какие мы привыкли видеть их на образах. Белые одеяния, на груди перекрещенные двумя золотыми перевязями, как будто нет другого способа закрепить на плечах крылья, и сами крылья — похожие на трепещущие пучки света.

Ангел-хранитель раба Андрея возносит венец над его головой, ангел-хранитель рабы Ксении возносит венец над ее головой. Свершилось! И гаснет свет, и тают силуэты, и растворяется в небесах колокольный трезвон…

Сцена первая

Сдается мне, что если уж выбирать предметы, свойственные восемнадцатому веку, то один из самых занятных — карета. Та, что стоит на видном месте посреди сценического пространства, возможно, даже не совсем карета, разломана, разорена. Однако огромное заднее колесо с золочеными спицами, и часть разрисованной галантными сценами дверцы с бронзовыми накладными завитками, и спинка сиденья, обтянутая бархатом, и толстые золотые кисти на витых шнурах, и квадратное, переплетом забранное окошечко в задней стенке создают образ роскошного экипажа. А более и ни к чему…