Джеппо. Видно, этот милейший турок плохо разбирался в политике.

Маффио. Да, у Борджа есть яды, которые убивают человека в один день или в один год, как заблагорассудится хозяевам. От этих проклятых ядов вино становится вкусней, и бутылку допиваешь с особым удовольствием. Думаешь, что пьян, а ты мертв. Или вдруг человек начинает чахнуть, кожа его сморщивается, глаза проваливаются, волосы седеют, зубы крошатся как стекло, попавшее в хлеб; он уже не ходит, а тащится, не дышит, а хрипит, не смеется, не спит, дрожит от холода на солнце в самый полдень; он еще юноша, а видом старик; некоторое время он еще томится в агонии и, наконец, умирает. И вот, когда он уже мертв, люди вспоминают, что полгода или год назад он выпил у Борджа стакан кипрского вина. (Оборачивается.) Да вот, господа, как раз перед вами Монтефельтро, вы его, может быть, знаете; он здешний житель, как раз с ним это и случилось. Вон он там, в конце площади. Посмотрите на него.

В глубине сцены, шатаясь, прихрамывая и опираясь на палку, проходит седой человек, очень худой, закутанный в плащ.

Асканио. Бедный Монтефельтро!

Дон Апостоло. Сколько ему лет?

Маффио. Двадцать девять – как мне.

Олоферно. Еще в прошлом году я его видел – он был здоровый и румяный, как вы.

Маффио. Три месяца тому назад он поужинал у нашего святейшего отца папы в его Бельведерском винограднике.

Асканио. Ужасно!

Маффио. О! Об этих ужинах у Борджа рассказывают неслыханные вещи!

Асканио. Там царит неистовый разврат, приправленный ядами.

Маффио. Смотрите, синьоры, как безлюдно вокруг нас на этой площади. Народ не решается подходить так близко к герцогскому дворцу; он боится, как бы яды, что день и ночь изготовляются там, не проникли наружу сквозь стены.