Мать. Это и будет ваша забастовка?

Павел. Да, это и будет наша забастовка.

Мать. Это и было написано в листовке?

Павел. Это и было написано в листовке.

Мать. Ничего нет хорошего в забастовке. Что я буду стряпать? Как расплатиться за квартиру? Завтра утром вы не выйдете на работу, а что будет завтра вечером? А через неделю? Положим даже, что мы как-нибудь из этого выпутаемся. Но объясните: если в листках было написано только про стачку, почему же полиция хватала людей? Какое полиции до этого дело?

Павел. Правильно, мать. Мы тоже спрашиваем: какое полиции до этого дело?

Мать. Стачка у Сухлинова - наше дело, это полиции не касается. Вы, видно, тут чего-то напутали. Тут что-то не так. Должно быть, думают, что вы хотите взять силой. Вам бы показать всему городу, что спор с хозяевами у вас мирный и правильный. Это все могут понять.

Иван. Это-то мы и хотим сделать, Пелагея Ниловна. Первого мая, в международный день рабочей борьбы, когда все тверские заводы выйдут на демонстрацию за освобождение рабочего класса, мы понесем плакаты, которые будут требовать от всех тверских рабочих, чтобы они поддержали борьбу за нашу копейку.

Мать. Если вы тихо пройдете по улицам с плакатами, никто не может вас тронуть.

Андрей. А мы думаем, что господин Сухлинов этого не допустит.

Мать. Ничего. Придется допустить.

Иван. Полиция, вероятно, разгонит демонстрацию.

Мать. Почему это полиции так полюбился Сухлинов? Все же мы ходим под полицией - и вы и сам Сухлинов.

Павел, Так ты, мать, думаешь, что против мирной демонстрации полиция ничего не предпримет?

Мать. Да, я так думаю. Тут же никакого насильничества нет. На это, Павел, я никогда не пойду. Ты же знаешь, я в бога верую, и о насильничестве и слышать не хочу. За сорок лет на своих боках узнала я его и никогда против него ничего поделать не могла. Но пусть за моей душой никакого насильничества не числится, когда буду умирать.